Тысячелистник - сайт памяти Николая Николаевича Беляева (1937-2016), поэта Татарстана

Лирика

Казань. Татарское книжное издательство. 1987 г.

«Как время катится в Казани золотое…»

Уже четверть века прошло с тех пор как в редакциях газет, на собраниях литераторов Казани стал появляться молодой поэт Николай Беляев. Внешне угловатый и крепко сшитый, он был геологом, только что вернувшимся из экспедиций по восточной Сибири. Казалось бы, от него естественно было ждать стихов о романтике, походных кострах и т. п. И романтика странствий, голоса расстояний действительно звучали в его строках. Но гораздо заметнее были стихи иного рода. В них звучало время, угадывались те вопросы, которые оно ставило перед поколением. Эта способность по-своему, иногда с неожиданной стороны откликнуться на современность, её острые проблемы и сделала начинающего стихотворца хорошо известным в республике поэтом.

Н.Беляев вспоминает, что за стихи он взялся ещё в школе, классе в восьмом-девятом. Рано пробудившаяся тяга к поэзии получила новую пищу в университете. В 1955 году Н.Беляев поступил на геологический факультет КГУ, вошёл в пёструю, но жившую в общем едиными стремлениями и понятиями среду, сблизился с теми, кто подобно ему пробовал себя в самодеятельности, литературном творчестве, стихах. В этой же среде казанского университетского студенчества созревали в те годы и будущий кинорежиссер Станислав Говорухин, и известные ныне писатели Рустем Кутуй, Роман Солнцев. Здесь, в университете, стихотворство Н.Беляева становилось всё более осознанным.

Окончив геофак, он работал геофизиком, затем инженером-конструктором по нефтяной автоматике, ассистентом кинооператора, журналистом в «Комсомольце Татарии». Но с каждым годом делалось яснее, что что всё это – только способ познания жизни, способ связи с нею. Стихи, творчество требовали для себя главного места. Они переставали быть той «потехой», которой уделяется лишь лучший час, становясь необходимым делом, которому отдаётся всё время жизни. В 1967 году вышла первая поэтическая книжка Н. Беляева «Голоса расстояний», а через два года он вместе с членским билетом Союза писателей получил возможность профессионально заниматься литературным трудом.

А. Кушнер однажды писал: «Книга стихов, на мой взгляд, даёт возможность поэту, не обращаясь к условным персонажам, создать последовательное повествование о собственной жизни, закрепить в стихах процесс, историю своей души, а следовательно и историю души современника». Шесть книг Николая Беляева подтверждает эти слова. При всём разнообразии тем в них отчётливо проступает главный предмет лирического осмысления – обстоятельства собственной жизни, самим автором избранная судьба и жизненные плоды этого выбора. Особенно это относится к «Тысячелистнику»,где раздумья о прожитых годах, о собственном душевном опыте стоят на переднем плане.

Перед нами биография человека, прошедшего общий со всем поколением путь от послевоенных очередей до иных времён – тех, в которые запомнил весь мир имена Гагарина и Армстронга». Без труда узнаваемы приметы этой биографии: и трехзначная цифра, выведенная чернильным карандашом на ладони мальчика, - его номер в очереди за хлебом, и «братства и труда уроки»» в походах сквозь сибирскую тайгу с геологическим, а не с туристским рюкзаком за плечами, и чреватое тревогой счастье отцовства. Но суть не во внешних приметах. Главное в стихах Беляева – духовный мир его героя, «история развития своей души, а следовательно, и души современника». Это мир достаточно неодномерный. Лирический герой поэта живёт напряженной, сосредоточенной нравственно-психологической жизнью. И вместе с тем он не замкнут на себе, он открыт окружающему бытию, ощущает полноту соприкосновения с ним. Герой чувствует свою причастность ко всему, что видит, тревогу и боль за происходящее. Но одновременно ему дана большая внутренняя свобода, она питает неизменно звучащий в стихах мотив превосходства над обстоятельствами, над бременем мелочей и напором невзгод, которые так часто приводят иных в уныние.

Поэтический мир Н. Беляева очень наглядно раскрывается в стихотворении «Сосна». (Не случайно автор включал его почти в каждый из своих сборников). Это рассказ о сосне, оказавшейся среди городских домов, в каменном колодце двора.

Всё повидала – и гульбу, и драки, И живицей залечивала знаки, которые оставил нож тупой. Сарай – и тот стоял к сосне спиной.

Но в одно прекрасное утро сосны не оказалось на месте: она ушла, волоча опутавшие её бельевые верёвки.

Она ушла, хоть так и не бывает. Ушла и всё. Я счастлив за неё.

Поэт знает, что хотя «не всем, не всё на свете удаётся», его современнику дано тем не менее подняться над бегом обыденности, уйти от неё.

И потому он верит в людей, их возможности, силу их простых чувств. Как ни изменчив и ни хрупок мир человеческих отношений, он способен многое выдержать. Любовь, настигшая его друзей, «как беда», ведёт поэта (стихотворение «Друзей моих…») к ассоциации, может быть, неожиданной, но о многом говорящей: в последней строфе он рассказывает о застигнутой холодами рябине – «о том, что тлеют и горят её рубины, давно готовые на всё и до конца».

Эта вера в прочность, живительную силу простых человеческих чувств и привязанностей с высокой ясностью звучит в стихах, обращенных к близким. Именно личное. интимное обеспечивает таким стихам как «Июльские луга, лиловое раздолье…» или «Чуть ли не буколистика…», силу подлинности, лирическую выразительность.

Одно из главных качеств поэтического мышления Н. Беляева - чувство истории. Он остро ощущает причастность к традициям и заветам, идущим из глубины минувшего века, постоянно видит нить, связующую сегодняшний день с прошлым Отечества и отечественной культуры.

История для поэта – не предмет для любования, для восторженных или благодушных воспоминаний о национальной старине. Он прямо говорит (в таких стихах как «Ветер», «Герцен»), что для него любовь к России не в том, чтобы твердить: «Берёзки, тройки, русская зима!». А в том, чтобы помнить её беды и нужды, чтобы и сегодня не отрешаться от её забот. Беляева притягивают драматические страницы отечественной истории – те испытания, утраты, трудные судьбы, которыми оплачены движение вперёд, наш сегодняшний день. Слыша прославленную песню о челнах Степана Разина, лирический герой думает не о безоглядной удали атамана, а о «чужой беде» - о трагической судьбе ни за что, просто так утопленной персидской княжны. Он помнит горькую долю отданной на Русь в заложницы казанской царицы Сююмбике. Он помнит и о том, что неэвклидова геометрия так и осталась непонятой и непризнанной при жизни её создателя. И тем не менее он утверждает высокий дух, уроки мужества и человеческой цельности, которые дают нам эпизоды российской истории, судьбы и пример Лобачевского, Герцена, Льва Толстого... Герой истории для Н.Беляева – тот безвестный юноша из уездной глуши, который отвергает сулившую счастливый брак любовь «помещицы бедовой», не стерпев надругательств над дворней:

…он вырвал хлыст, над мастерицей занесенный, при всех – сложил его и вышвырнул в окно! И встретил тёмный взгляд хозяйки потрясённой, и – выдержал… А дальше – всё равно…

От него не осталось даже имени на могильной плите – зато остался поступок. (Уездная история»).

Урок ушедших поколений в лирике Н. Беляева - почти такая же реальность, как собственный опыт, как дела и заботы сверстников. При этом у него есть своя, если можно так выразиться, точка пересечения прошлого с настоящим; во временах и пространствах истории для Н. Беляева существует тот пункт, через который тянется связующая века нить. Этот пункт – Казань, город, в котором он не просто вырос и живёт, но который стал его м е с т о м н а з е м л е. Поэт как бы угадывает запечатлевшийся в самой атмосфере города след веков. Памятью о тех, кто прошёл по здешней земле, часто пронизана в его стихах сама повседневность, само текущее в Казани время:

Весенний, молодой, бездумный ветерок. А мне сегодня не даёт покоя державинский полузабытый слог, сквозь два столетья долетевший вздох: «Как время катится в Казани золотое…»

На этой земле, где Н. Беляев сложился и осознал себя поэтом, веками скрещивались, взаимодействовали культуры, обычаи, традиции, племена. Он как бы из самой почвы, на которой рос, вобрал в себя чувство межнациональной общности. То, что мы называем интернационализмом, стало его личным свойством, чертой его биографии.

И славной татарочкой, другом, женой Мне сын ясноглазый дарован.

Это не просто эмоциональные излияния – это мироощущение. Вот почему рядом с именами Державина, Лобачевского, Льва Толстого так органичны в стихах Н. Беляева образы Дэрдменда, Тукая, полулегендарной Сююмбике. Вот почему в цикле «Казанская тетрадь» он, не боясь показаться искусственным или манерным. говорит от имени тех, чьи предки – волжские булгары («Мы булгары. Мы блоковские скифы…»).

Немало потрудившийся как переводчик (нельзя не назвать его отличные переводы из Дэрдменда, Хади Такташа, Сибгата Хакима, Велты Калтыни), Н. Беляев хорошо чувствует и высоко ценит те неповторимые черты духовного склада любого народа, которые в прямом и в переносном смысле не поддаются никакому переводу. Просто и точно он говорит о «братской строке»:

Она звучит во мне, но я не в силах её по-русски передать – она иную даль навеки воплотила, иной раздольной музыки полна.

О стихах Николая Беляева не скажешь, что они гладко звучат и всеми легко воспринимаются. Поэт идёт достаточно трудным для стихотворца путём. Он редко прибегает к прямой поэтической условности, скупо пользуется пластикой метафор. В его стихах преобладает непосредственно выраженное размышление. Не столько переживание, лирическая картина, сколько открытое развитие мысли определяет её структуру. А это всегда связано с риском. Достаточно ослабнуть словесному тонусу, выразительности языка – и поэтическое р а з д у м ь е переходит в элементарное р а с с у ж д е н и е, противопоказанное лирике. И Н. Беляев не всегда этого избегает.

Трудности пути, которым он идёт в стихосложении, усугубляются ещё и тем, что поэт предпочитает свободную, не скованную обязательствами размера форму. В основе его стиха лежит разговорная интонация, синтаксис будничной речи. Здесь тоже есть свои опасности. Ведь нужна исключительная точность и весомость самой мысли, коль скоро она предстаёт и без сопровождения метафор, и без поддержки ритма. Бывают случаи, когда такой самобытности, остроты мысли строкам поэта недостаёт. Однако вот что важно при этом отметить. Свобода стиха у Н. Беляева – это вовсе не та мнимая «независимость» от строгой формы, которая лишь прикрывает неспособность к внутренне организованной, ритмически совершенной речи. Н. Беляев хорошо чувствует значение метрической формы. И во многих вещах демонстрирует уверенное владение ею. Скажем, такие его лирические находки, как «Прекрасна жизнь! – пока она в запасе…» или «Кого благодарить за это счастье…», ритмически очень чётко организованы. И это говорит о точности поэтического чутья. Ведь лирическая сила обоих стихотворений – в той непосредственности, с какою передаётся мысль отнюдь не новая, но каждый раз заново открывающаяся людям. Разговорная интонация придала бы ей почти банальное звучание. И именно гармоническая метрика, отчетливый ритм стиха отвечают тому цельному восприятию мира, той полноте слияния с ним, которые здесь выражены.

Эту вступительную статью трудно завершать. Ведь нет сомнений. что поэт ещё долго будет в движении, развитии, изменениях. Поэтому закончим многоточием. «Прекрасна жизнь, пока она в запасе», - говорит Николай Беляев в только что названном стихотворении. В запасе у него ещё многое – зрелая пора творческой жизни, пора её плодов…

В.Воздвиженский.

ГОЛОСА РАССТОЯНИЙ

* * *

Не спится что-то... Вышел из палатки. А ночь ясна, светла, как никогда Из-за вагончиков – тягучий стон трёхрядки. Скатилась в степь летучая звезда. Успей желанье загадать - любое! Смотри: у всей Вселенной на виду ночной дорогой в степь уходят двое до зорьки утренней - искать свою звезду.
1956, Казахстан, с-з “Казанский”

СОСНА

Не всем, не всё на свете удаётся. Но удалось, и - словно с плеч гора! Сосна росла, как в каменном колодце, внизу, на дне глубокого двора. Когда-то и она от солнца слепла. Но город рос. И таял древний бор. Каким клочком ей заменили небо! Каким гвоздём пришили к ней забор! Опутали её домохозяйки надежною веревкой бельевой. Всё повидала - и гульбу, и драки. Живицей светлою залечивала знаки, которые оставил нож тупой. Сарай - и тот стоял к сосне спиной... Вот так и не жила, а вековала. И не ждала уже иной поры. Но каждый год весна атаковала потоком солнца души и дворы. Мучительно оттаивали корни. И было страшно в эту ночь, когда она по стеклам била хвоей чёрной, какой-то новой силой налита... А утром в окна чистые ломился языческий Ярило - бог Весны! Я рано встал. И мало удивился, не обнаружив за окном сосны. Она ушла. (- Вы бредите, Беляев!) Ушла, по лужам волоча бельё. Она ушла, хоть так и не бывает. Ушла и всё. Я счастлив за неё.
Весна 1958

КЛЮЧИК

Геннадию Купсику На восток уплывают тучи, на восток. Далеко-далеко. Есть в Сибири таёжный ключик, ключик имени моего. Речка - тоненькая и чистая – извивается меж камней. Птахи утренние высвистывают что-то простенькое над ней. Тронешь камешек - солнечной искрой золотинка блеснёт на дне. Бородатый геолог сибирский подарил этот ключик мне. Вот спускаюсь я в лог пологий, жажда - выпил бы весь поток. Но позволить себе в дороге можно только один глоток. Встал - и, вроде, прибавилось силы, и не жмут ремни рюкзака. ...А над Волгою, над Россией на восток плывут облака. Новой жаждою я измучен. Сколько вёрст между нами легло! Где ты, мой музыкальный ключик, ключик имени моего? Положил я на дно подковою пестроцветные голыши. Дай мне, ключик, твою родниковую чистоту и свежесть души. Чтобы птаха, оставив робость, села на руку: - Чвить-тюить! Дай мне,ключик, твою способность жажду каждого напоить. Всё раздать - до той золотиночки – добрым людям, деревьям, реке. И малька прозрачного вынянчить... Но пока я живу в городке, где собаки и те - не лают, больше - спят, да хвостами юлят. И бумаги меня обступают, отвлекают, мучают, злят. Но стучится в стекло колючий, тонкий лучик моей звезды: Где-то камешки моет ключик, и - луна дрожит из воды...
1959

* * *

Сияли лужи. Рушились сугробы. Стряхнули почки оболочку льда. Я шёл домой. Не улыбаться пробовал. А у меня не получалось ни черта! Шла девочка. Вздувался шарфик синий, сосулька ломкая её ладошку жгла. Шла девочка сквозь гомон воробьиный, навстречу мне с моей улыбкой шла! Мы встретились. Мы это знали оба. Шли, глаз не отводя и замедляя ход. И ветер за три дня до ледохода уже дышал горчинкой талых вод.
1959

ТРИ ВЕСЕННИХ ЭТЮДА

1

У нас в крови - волненье рек и оттого по половодью так неспокоен человек, мятежен и душой, и плотью. Парит над плёсами душа ночной задумчивою птицей и грифелёк карандаша бумагой бредит. И не спится. И бродим мы по берегам, обдумывая карты странствий. И цель - не просто далека, сама скитается в пространстве! Луна играет, как блесна в волне тяжелой, маслянистой, и дышит сумраком весна, задумав дать деревьям - листья, из борозды восставить злак... Всё ясно, кажется, и просто. Но даже дождевой червяк изображает знак вопроса.

2

Пришёл с собрания. Там столько говорили! Цветы увидел - плакать захотел. Ведь существует лаконичность линий тюльпанов, лайнеров, характеров и тел! От рыб и трав взойдя по родословной, неужто снова начинать с азов? Мы так косноязычны, многословны, когда порой - всё ясно и без слов.

3

И вдруг - прикосновение руки. И всё, пред чем слова - пусты и ложны, о чём и думать-то казалось невозможным, всё сказано... И страхам вопреки - в её глазах не гнев и не смущенье, и даже не улыбка всепрощенья, а лишь доверчивость... И рощи отраженье. Последних звёзд. И бакенов реки...
1965

БЕССОННИЦА

Не спится. Никак не желая угомониться, мысли скачут по веточкам - остроносенькие синицы, цепкие, быстрые... Эх, птицы, птицы, вы не подспорье моё, вы - горе. Одна из вас обещала поджечь море. А море вздыхало, лизало вяло, прибрежные, серые, горькие скалы и ваши спички, птички-синички... А впрочем - так думают по привычке. Будь, Разум, на страже, будь в вечном дозоре: может вспыхнуть синее море...
1964

СТИХИ ПРО 2х2

Булату Галееву Взрослые люди и в общем-то грамотные педагоги пичкали нас возвышенной классикой, приучали к серьёзным речам на собраниях, посвященных серьёзным датам... Но однажды мой друг спросил учителя литературы: - Дважды два - четыре. Скажите, а Лермонтов знал об этом, когда писал стихотворение "Парус"? Наш старикан улыбнулся грустно. (Низко над партами муха прошла, волоча за собою белую нитку. Рядом прошла. А он - не заметил!) Он улыбался... Потом обмакнул перо и аккуратно нарисовал в журнале четверку! - Четверку! Косую, как парус, живую, как парус, летящий по клеткам журнала, отпечатанного типографским способом! ...Но кажется, самым забавным в этой истории было то, что никто из нас так ничего и не понял. Даже мой друг, которого на перемене мы - в итоге - поколотили. На всякий случай. Чтобы не умничал. Нам хватало своих забот.
1964-1965

ШУТКИ ПАМЯТИ

Мы - честные люди... А вспомнилось - (простите, если не к месту, но это знакомо каждому, кто не был от жадности слеп) - слабые мамины руки всегда делили нечестно, непоровну, нам - побольше! - скудный военный хлеб.
1964

* * *

И умным кричат:- Дураки, дураки... А вот дураки - незаметны. Булат Окуджава Можете в излишнем оптимизме обвинить поэта свысока, только мне не удавалось в жизни повидать вплотную - дурака. Издали похожие - бывали. Но вглядишься, твой дурак - мудрец, верноподданный своей морали, битый, трижды стреляный хитрец. Тяпа, простачок из самых скучных... Но когда дойдет до кулаков, в драке – он умнее простодушных, он всегда - вверху. Без дураков.
1962-1964

* * *

Над кладбищем, над символами тлена, над шелестом разросшейся травы талантливо, светло и вдохновенно, грохочут молодые соловьи. Рокочет торжествующая лира, тревожа вечереющую высь. Что - мертвецы? Что - все могилы мира? Мы, соловьи, поём Весну и Жизнь! ...Но чёрная, как старая береза, проходит женщина тропою тишины. Ей соловьиные рулады не слышны. Её и словом не утешить. Поздно…
1961-1962 г.

* * *

Надиру Альмееву В солнечных государствах поэзия - нерентабельна. Не первым изгнал поэтов не первый мудрец - Платон. Весна. Умирать не хочется. Солнце. Ручьи. Воробьишки. Из века в век путешествует странное белое облачко. Это - легенда. Протрите глаза, в небо взгляните из-под ладони. И увидите - плавает, необъяснимое – перо из крыла Икара…
1967

ИЮНЬСКИЙ ВАЛЬС

Едва закат дотлел – уже светает… И в соловьином сумраке ночей старинный дух покоя обитает, доверчивости – общей и ничьей. И зыбко всё. И травы – как наброски. Решений нет. Но сосны всё ясней. И силуэты их черны и плоски. (Театрик детства – шествие теней.) И отблески костра, и песни – в строгих и чуть мечтательных глазах девчат. Они поют о бурях и тревогах, о крае, что суров и непочат. И поднимаются, и, напевая вальс, светящийся большим и добрым смыслом, плывут и кружатся, не приглашая нас, скользят, как смутный лунный свет по листьям. И в сумерках, не различая глаз, я чувствую, что в них – светло и плавно большой пластинкой кружится поляна. (Светает. Хрупкий соловьиный час.) За эти песни, за туман слоёный раздумий, споров, ощущений, встреч – спасибо, юность! Я не тот, зелёный, но твой огонь сумел в душе сберечь. Вальс кончился. Пора. Я ухожу по неподвижной голубой поляне. Оглядываюсь и рукой машу. И эхо отвечает мне: «…ви-ань-я!»
1958-1963

СТАРАЯ ЕЛАБУГА

Памяти М.И.Цветаевой На пыльном тротуаре - куры квохчут. В окне - холёный кот, аршинные усы. Степенные гусыни здесь полощут в зелёных лужах красные носы. Здесь бродишь, словно что-то вспоминая, несуществующие слышишь голоса... И вздрогнешь вдруг от бешеного лая и хрипа в щель ощеренного пса. В одном из этих рубленых домишек в сенях доныне сохранился крюк, петлёю, выпущенной из усталых рук, такое жадное дыхание смиривший души, принявшей в жизни столько мук! Души, умевшей плакать и смеяться с неженской силой песенной строки в такой неподходящей ситуации, когда сшибают лбы материки. И взгляд отводит даже друг твой лучший, и ты за Камой, словно за чертой, и пострашней удушья – равнодушье чугунной опускается плитой. А остальные вовсе - вскользь и мимо. И в окнах лица падают в герань. И боль бесчеловечна, нестерпима, и - дерзко, как в поэзии - пора! - она шагнула н е о с т а н о в и м о за грань. Сама. ... Крестясь, ей вслед Елабуга глядела. И так по-русски - всхлипами колёс, телега тело лёгкое отпела. Но крюк торчит, как ввинченный вопрос. А если сверху, с кручи - вид отличный: домишки, купола, над крышами - дымок... Патриархально-чинный и приличный районного значенья городок.
1-2 мая 1966

БАЛЛАДА О ЗВЁЗДАХ

Я сегодня ночую на узком балконе высоко под сибирскими крупными звёздами. В переулке, внизу – фонари лысеют, тоскуя о звёздах. В тесных трубах стонет речная вода, тоскуя о звёздах. Задыхающиеся под асфальтом булыжники тоскуют о звёздах. И листья на жёлтой берёзе мучаются, объясняя своим корням, что звёзды - это... Я сегодня ночую на узком балконе высоко под сибирскими ясными звёздами... Мой знакомый земляк, приютивший меня, преподаёт астрономию в школе. - Звёзды? - Механика. Кеплер. Скука. Отличники - наизусть по учебнику. Двойки ставить - категорически не ре-ко-мен-дуется... В общем - мрак... На соседнем балконе белеют пелёнки. Их развесила женщина с глазами - как звёзды, и ушла, прикрыв осторожно дверь. Тишина. Высокие звезды августа. Мой астроном спит, хладнокровно, мужественно – в разлетающейся вселенной, где утечка тепла - закон... Покурю. Почитаю стихи негромкие фонарю, берёзе, звезде сияющей. Двое выйдут, послушают... Слово за слово – легкий мостик возникнет. И я - уйду… Там святое святых – мне взглянуть доверят, как в кроватке спит годовалый сынишка, сибиряк... Мы на кухонке тесной засядем, и ребята - стихи почитают. Свои. Чайник тоненько, в лад, запоёт о рассвете. Потихоньку подступит минута прощанья. Пожелаю им сил, настоящего счастья, звёзд - живых, незасушенных - над головой!
1963-1967

ОЩУЩЕНИЕ

А. Дроздову Как лошади, не чувствуя вожжи, лениво хлюпают гнилой дорогой холодные, бесцветные дожди, забредшие из осени глубокой. Уже сдаёт, уже не та мошкá, но каждый ствол за это лето вырос. Ложишься – в недра спального мешка вползла холодная, щекочущая сырость. Мы спим на голом струганом полу в огромной недостроенной конторе. Дождям и господу - достойную хулу слагаем изредка. И замечаем вскоре, что каждый вечер окна, превращённые в иллюминаторы – приковывают взгляд. И с шифера - не капли освещённые, а звезды раскалённые летят! И мы проносимся сквозь странные миры, под нами - мрак, над нами - тоже мрак, и нас знобит от мысли, что не так, не в сказке, не по правилам игры летит неуправляемый барак!
1963

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Двадцать девять костров запалю, соберу поэтов, геологов, всех, кого я любил и люблю из-под марлевых вытащу пологов. В двадцать пять городов разошлю с коноводом - депеши грозные, растрезвоню, растормошу, закружу, чтобы искры со звёздами перепутались, чтобы звон кружек, смеха, гитары бездомной не стихал, с четырех сторон частоколом тайги окруженный. Но к утру дотлеют костры, испарится из фляжек спирт, и друзей моих разморит, не поймёшь - кто с кем говорит. Я за тлеющий круг уйду, прислонюсь щекою к сосне и с тобою речь поведу на твоей ненадёжной волне. Мне, конечно, любимая, жаль – ты такого не отчудишь, никогда ты в такую даль не приедешь, не прилетишь. Не узнаешь беззвездных ночей, без тебя - кромешных вдвойне, не поймёшь тоски журавлей в леденеющей синеве. А однажды полог откину я и накатит святое издревле, и не - "С первым снегом, любимая!" - "С первым снегом, - скажу, - деревья!" ...Мы сидим, гоняем чаи, цвета жженого кирпича. Мой отряд - все гости мои – три сезонных бородача. - Тише! Кто-то идёт... - Послышалось...
23.09.1966, р. Тангуй

* * *

А. А. Аникеенку Тайга изнывала в жаре комариной, сизая, словно черничник густой, и переспевшей скрипела лесиной, и по ночам - леденела росой. Смотрела на звезды. А звезды - яснели. И руки вода обжигала в ручьях. И травы на сочных болотцах черствели. И что-то готовилось в этих ночах. Рябину знобило. Предчувствуя осень, крепилась... К утру её бросило в жар. И - началось! И пополз по откосам красок осенних бездымный пожар... Безумствовал цвет чистоты невозможной. Тут слово бессильно. Взываю, молю: - Где ты, мой старый товарищ, Художник, чьи “дикие” вещи - любил и люблю!
1963,Кузнецкий Алатау
.

ДОРОЖНЫЕ ЗНАКИ

(из «Поэмы солнца») Знаки восклицательные, предупреждающие зигзаги, полинявшие указатели – судьбой моей озабочены, мелькают они за обочиной. А шоссе - петляет, шоссе дурит, в леса ныряет, на холм взлетит, вниз спускается, разгоняется, мчится... И вдруг в ковылях - обрывается... Я вышел к былинному ветру степей. Я вижу следы богатырских коней. Здесь Русь начиналась, здесь битвы велись, здесь правда и вымысел переплелись... И в три тридесятые царства земли тропы заветные пролегли. Но где же камень? Где надпись на камне? Щебёнка... Какой многомудрый дурак вместо сказки, что так нужна мне,- на столб водрузил вопросительный знак?!
1961

ПЕСЕНКА О ЛЬДИНЕ

Уже нет сил ни спорить, ни ругаться. А наши жены - как по льдине мечутся. И трещина тихонько продолжает расползаться и делит на две половины человечество. Мы, мужики, стоим и машем лапками: - Прощайте, дорогие наши бабочки! Носите дома войлочные тапочки, и - да осыплют небеса вас тряпками! А жены нам слова кричат ужасные: - Попутного вам ветра, драгоценные! Чтоб век вы по одним столовым шастали, питаясь несъедобными пельменями! Мы, мужики, уходим, оскорблённые, бутылки в подворотнях бьём зеленые, и заполночь на берега бессонные приходим думу думать у воды. Как ангелы - над головой сияньица – из лунных бликов жены появляются: - Иди домой, иди, несчастный пьяница! – и плачут, бедолаги, на груди... Мы гладим их виновно и взволнованно, совсем не замечая невозможного – что трещина - слезами их заполнена, и нашим холодом – на метры проморожена.
16.11.1966

* * *

Прилетел воробей, укрепился на ветке берёзовой, и - чирикнул, и вытер о ветку нос. Наверное, простудился бедняга, и теперь у него насморк... Впрочем - нет, конечно: чирикает, неожиданно звонко и чисто, словно из школы на переменку выскочил и обнаружил: - Весна! И это самозабвенное "Чик-чирик!", озорное "чок-чивичок!" и частящее, как частушка: "чики-рики-чавики, чвить-тюить!" – всё это вдруг заполняет воздух, и я смеюсь и даже - завидую неунывающему предвестнику уже недалёкого соловьиного грома. - Слушай, я рад, что мы познакомились! Ты мне нравишься, землячок мой! Ежели что - морозы вернутся или будет с крошками туго, не забывай, залетай погреться, без всяких, запросто - залетай!
03.1967
Следующая часть. Ветер
Беляев Николай Николаевич
Опубликовано ранее: Татарское книжное издательство Казань,1987